По следам подводных катастроф.

   Друзья и знакомые часто задают вопросы о происшествиях и авариях на
советских подводных лодках.Это натолкнуло меня создать эту страницу и
попытаться отразить в хронологической последовательности наиболее
крупные аварии имевшие место с советскими подводными лодками с которых
снят гриф секретности.
      Собирать материал я начал еще с курсантских времен, из
     газетных вырезок, рассказов и т.д. С некоторыми участниками
     описываемых ниже событий мне приходилось встречаться: вместе
     учится, служить, ходить в море, на боевую службу.

				Данный материал посвящается памяти
				советских подводников погибших в
				мирное время.

Хронологическая таблица аварий и гибели советских подводных лодок.

Вид лодки,
  место
базирования.

Дата и место
  гибели,
аварии ПЛ

Время
пребывания
 в море,
выполняемая
задача

Время аварии
количество
  погибших,
   место
захоронения

 Дизельная ракетная
С-80, КСФ

 Атомная ракетная
 К-19, КСФ
 прозваная "Хиросимой"

Дизельная
торпедная
Б-37, КСФ

Дизельная
торпедная, КСФ

 Атомная
 торпедная К-3,
 КСФ

 Дизельная
 ракетная К-129,
 КТОФ

 Атомная
 торпедная К-8,
 КСФ.

 Атомная
 ракетная
 К-19,
 КСФ,
 прозванная
"Хиросимой"

 Дизельная
 торпедная
 С-178,
 КТОФ.

 Атомная
 ракетная
 К-429,
 КТОФ

 Атомная
 ракетная,
 КСФ

 Атомная
 ракетная
 К-219,
 КСФ

 Атомная
 торпедная
 "Комсомолец",
 КСФ

 Атомная
 ракетная
 К-129,
 КСФ

 Дизельная ПЛ класса М «Комсомолец»

1956 год – это было время поиска нового двигателя для дизельных подводных лодок. Первая атомная подводная лодка «Ленинский комсомол» только строилась, а параллельно испытывались лодки с энергетической установкой, способной обеспечить длительное плавание под водой. Ее конструкция была потенциально взрывоопасна. Из-за этого данные лодки стали неофициально называть «зажигалками». Для работы дизеля под водой на ней использовался жидкий кислород, запас которого хранился на борту в специальной цистерне.

ПЛ типа М «Комсомолец» под командованием капитана 3 ранга Вавакина вышла в море на испытание новой энергетической установки. Внезапное возгорание произошло в энергетическом отсеке. Лодка всплыла в надводное положение. Личный состав был выведен на палубу, так как считали вероятным взрыв энергетической установки из-за наличия большой массы жидкого кислорода. Спустя 5 часов после начала пожара лодка потеряла продольную остойчивость и быстро с большим дифферентом на корму ушла под воду. Люди оказались в волнах штормового моря. Из-за бурной погоды удалось спасти лишь 7 человек.

Как показал анализ, лодка затонула от поступления забортной воды в прочный корпус вследствие нарушения его герметичности в результате пожара. Взрыва, однако, так и не последовало. Впоследствии одни обвинили экипаж в пассивности, другие считали, что создание подобной установки опередило свое время и поэтому личный состав не был готов в достаточной степени обслужить столь сложную технику.

 Подводный плен.

22 августа 1957 года подводная лодка Черноморского флота вышла в район боевой подготовки, получила «добро» на погружение, но в назначенное время (17 часов) не всплыла. По флоту была объявлена боевая тревога.

Командир лодки, капитан 3-го ранга Р. Белозеров, получив доклад о закрытии захлопки подачи воздуха к дизелям, дал команду «Срочное погружение». Эта обычная команда привела к аварии.

Не совершенная по своей конструкции сигнализация о закрытии шахты обманула командира. Через не полностью закрытую захлопку вода хлынула в шестой дизельный отсек. Подводная лодка резко провалилась на глубину и через несколько минут глубоко вошла кормой в песчаное дно под углом 60 градусов.

Через повреждения в переборке из полузатопленного шестого отсека вода стала просачиваться в седьмой кормовой отсек. В нем от замыкания в электрощите возник пожар. Для прекращения пожара седьмой отсек обесточили. На две трети был затоплен шестой отсек, а вода продолжала рваться в лодку. Только через два часа удалось приостановить поступление воды. Личный состав кормовых отсеков перешел в носовые отсеки.

В центральном посту подвели итог анализа обстановки: в кормовые отсеки принято 40 тонн воды и при дифференте в 60 градусов откачать ее невозможно, глубина погружения близка к предельной, средств дыхания хватит на 70 часов, пищи на двое суток, подтверждения о всплытии аварийно-спасательного буя нет.

Командир принял решение: попытаться уменьшить дифферент на корму и после этого откачать воду. Все, включая офицеров, встали в одну цепочку, передавая из рук в руки ведра и банки с водой из кормовых в носовые отсеки. Тяжелая работа вызывала увеличенное поглощение кислорода. Люди теряли сознание, но цепочка работала. 12 тонн воды перенесли на высоту 35 – 40 метров, взяли все возможные грузы и перешли в носовые отсеки, но дифферент не уменьшился – корма плотно удерживалась грунтом.

Первый в район аварии на подводной лодке прибыл командующий подводными силами Черноморского флота капитан 1-го ранга Н.Смирнов. По звукоподводной связи командир аварийной ПЛ кратко доложил своему флагману о случившемся. Через аварийный буй, который все-таки всплыл, была установлена телефонная связь и с прибывшими спасательными судами.

Было решено завести за носовую часть лодки трос и тягой буксирных судов вырвать ее из грунта, подать воздух высокого давления (ВВД) для продувки цистерн главного балласта (ЦГБ), после чего лодка сможет самостоятельно всплыть.

Основная нагрузка в спасении подводной лодки легла на плечи водолазов.

На ПЛ были заведены шланги подачи и отсоса воздуха. В специальных контейнерах через торпедные аппараты переданы теплое белье, вино, шоколад, консервы. Продолжалась борьба за живучесть и в ПЛ – раскрепляли имущество, проверяли герметичность люков, убирали в безопасные места боезапас и горючие материалы.

Штормовая погода ломала планы спасателей. Лопнувшим капроновым тросом перебило ногу одному из водолазов, несколько водолазов получили кессонную (декомпрессионную) болезнь. Обрыв кабеля аварийного буя лишил двусторонней связи с лодкой. В море вывели крупные боевые корабли флота. Своими корпусами они гасили волну вокруг спасательного судна «Бештау», с которого велись спасательные работы.

Ночь с 25 на 26 августа. Боевая готовность наверху и подводой. Буксирные суда медленно выбирают слабину, под натяжением буксирного троса уменьшается дифферент лодки. С ПЛ начали поступать доклады: «Насос забрал воду…», «шестой и седьмой почти полностью осушили…», «личный состав занимает места по экстренному аварийному всплытию…», « продувка цистерн главного балласта…».

В 2 часа 30 минут 26 августа лодка вышла в надводное положение вырвавшись из подводного плена.

 Б-37

Забытый взрыв.

Экипаж дизельной ПЛ Б-37 (командир капитан 2 ранга Бегеба; старший помощник командира – капитан 3 ранга Симонян) готовился к длительному плаванию.

11 января 1962 года на ПЛ, как обычно, после подъема Военно-морского флага – экипаж выполнял проворачивание оружия и технических средств. На ПЛ прозвучала команда «начать проворачивание оружия и технических средств в электрическую». Вполне обычная ничего не предвещающая команда. Однако в 8 часов 22 минуты на корабле произошел взрыв, причины которого до сих пор не выяснены. Хотя комиссия по расследованию причин трагедии работала и сделала определенное заключение, но на протяжении последнего сорокалетия никто не возвращался к данной трагедии, нигде в открытой прессе материал о ней не публиковался. Версии были различные.

Одна из них: при погрузке боезапаса на ПЛ была механически повреждена торпеда, которая воспламенилась при производстве сварочных работ в первом отсеке. Наиболее вероятна был объемный пожар за несколько минут до взрыва. В результате взрыва ПЛ была полностью разрушена по носовую переборку третьего отсека и практически мгновенно затонула. Стоявшая рядом С-350 получила повреждение прочного корпуса, были затоплены первый и второй отсеки, впоследствии была отбуксирована на отмель, отсеки осушены. Все, находившиеся на пирсе, на ПЛ, на торпедно-технической базе в результата взрыва погибли (всего 122 человека). Погибшие похоронены на кладбище в г.Полярном.

 Как погибла С-80

В одном из отдаленных гарнизонов Заполярья (Губа Оленья) стоит скромный памятник, выполненный матросским умельцем.

«Вечная память подводникам экипажа ПЛ С-80, погибшего при исполнении служебных обязанностей», - гласит надпись на стеле. Что же кроется за этими словами? Только сейчас стало возможным открыть тайну гибели подводной лодки С-80. В те годы трагедия с подводниками не стала достоянием общественности.

Шел январь 1961 года. В назначенное время не вышла на связь С-80, ушедшая в полигон на отработку задач боевой подготовки. Поиск не принес желаемого результата. О причине гибели подводной лодки Государственной комиссии, работавшей под руководством Главного инспектора Министерства обороны СССР К. Рокоссовского, узнать так и не удалось.

Но работы по поиску С-80 не прекращались. Помощь неожиданно пришла со стороны рыбаков, которые сообщили о том, что в одном из районов промысла обнаружен какой-то подводный объект.

Проверка показала, что на большой глубине действительно находится металлический объект, по всем параметрам соответствующий подводной лодке.

Летом 1969 года опустившись в подводном аппарате под воду, водолазы увидели леденящую душу картину: выхваченная светом прожектора на дне лежала подводная лодка с повисшими на рубке рыбацкими снастями. Сомнений не было – это была С-80.

25 июля 1969 года С-80 удалось выхватить из подводного плена. Впервые в мировой практике был произведен подъем затонувшей лодки почти с двухсот метровой глубины. Операция по поднятию С-80 была тщательно продумана. Привлекались большие силы поисково-спасательной службы флота.

Было разработано специальное устройство, напоминающее большие клещи, выйдя со спасательного судна «Карпаты» под воду, водолаз, выполнявший роль стропальщика, должен был точно подвести его к лодке. «Клещи», захватив корпус «эски», оторвали его от грунта, а затем, перетащив его поближе к берегу, спасатели окончательно подняли лодку на поверхность.

Государственная комиссия, при тщательном осмотре установила истинную причину гибели лодки. С-80, которой командовал капитан 3 ранга Ситарчик, вышла в море на отработку задач. Нахождение на корабле второго командира – капитана 3 ранга Николаева – дало возможность говорить о присутствии якобы на лодке второго экипажа. Это было не так.

Трагедия случилась в 14 часов 20 минут 27 января 1961 года. У этой лодки была конструктивная особенность: шахта работы дизеля по водой (РДП) на ней была шире, чем на других «эсках». В тот день море штормовало и был хороший морозец. С-80 производила зарядку аккумуляторной батареи, используя РДП. Волна, как видно, захлестывала шахту, и на верхней крышке намерз лед. Закончив зарядку АБ, лодка пошла на глубину, а крышка, естественно не закрылась. Хлынула вода. Остановить ее могли в центральном, но там скорее всего ошиблись и, вместо того чтобы закрыть крышку, находившуюся в третьем отсеке, ее открыли. Ледяная вода рванула дальше – в пятый отсек. Там два моряка пытались уберечь корабль от катастрофы, но было уже поздно. Их так и нашли вместе через восемь лет.

Трагедия еще раз показала, что у подводников очень сложная профессия, которая не терпит беспечности , недисциплинированности. На лодке – каждый в ответе друг за друга. Нельзя забывать эту простую истину. Однако и промышленность должна быть пунктуальна в спецификации корабля. Военная приемка должна быть очень требовательна. Ведь за каждую конструктивную недоработку расплачивается личный состав.

Лодку пришлось подорвать, так как в торпедных аппаратах находились торпеды, как они себя поведут – никто не знал.

 К-19

За четверть века до Чернобыля.

Про К-19 мне хочется рассказать особенно, так как то, что случилось на этом корабле знают все подводники не только Северного флота. Эта авария изучается курсантами. Своими злоключениями этот корабль стал знаменит. Случилось так, что про К-19 я узнал еще когда учился в школе и не думал, что я смогу побывать на ней. . В конце восьмидесятых годов наш корабль находился в заводе в г. Полярном, где нам перегружали активную зону. На одном из пирсов стояла атомная лодка первого поколения, мне не приходилось бывать на лодках первого поколения, и поэтому она привлекла мое внимание. Я начал интересоваться, и мне сказали, что это «Хиросима». Так прозвали К-19. Я был удивлен. Не ожидал ее увидеть. То, что на ней произошло, касалось моей профессии, так как я был офицером дивизиона движения. В свободное от службы время договорился с дежурным по К-19 и он устроил мне экскурсию по ПЛ. Я постараюсь все изложить по подробнее, что бы можно было правильно понять то, что случилось за четверть века до Чернобыля и кто были первыми, узнавшими, что такое «мирный атом». И так, что же произошло.

Это случилось в северной Атлантике, 4 июля 1961 года, на советском подводном атомоходе: авария реактора! Не щадя своей жизни моряки спасали корабль. И спасли. «Секрет» о подвиге хранился 30 лет.

Атомоход под командованием капитана 1 ранга Затеева после завершения сложного этапа учений под кодовым названием «Полярный круг» следовал в новый район Северной Атлантики. Предстояли пуски ракет с выходом из-под арктического льда. Служба на корабле шла согласно отработанному в длительном учебном походе ритме. Океан на глубине был тих и неподвижен. Все механизмы, главная энергетическая установка (ГЭУ) работали нормально, ничего не предвещало беды.

В 4 часа 15 минут внезапно сработала аварийная защита (АЗ) реактора левого борта. Приборы показали резкое падение давления первого контура до нуля. Заклинило в результате падения давления главный и вспомогательный насосы, обеспечивающие циркуляцию теплоносителя (первого контура), упал уровень в компенсаторах объема.

На этот случай, хотя его вероятность и предусматривалась, в инструкции не оказалось никаких рекомендаций. Что делать? Как действовать, чтобы не допустить расплавления тепловыделяющих элементов (твэлов), разрушения реактора и катастрофического распространения радиации? Инструкция предлагала снять выделяемое твэлами тепло путем проливки активной зоны водой. Но дела в том, что конструкция первых реакторов для этой цели не имела специальных систем и устройств. На совете командиров и инженеров было решено смонтировать нештатную систему охлаждения, используя для этого бортовой запас пресной воды.

Началась борьба за жизнь корабля и экипажа. Через два часа система проливки вошла в строй, угроза разрушения реактора была ликвидирована. Но какой ценой? Было ясно, что все, кто вызвался работать на реакторе, получат очень большие дозы облучения.

Вот имена тех, кто в реакторном и смежном с ним отсеках, в центральном посту управления, жертвуя собой во имя спасения экипажа и корабля, не дрогнул и выполнил свой долг до конца:

	Лейтенант Борис КОРЧИЛОВ,
	Старшина 1-й статьи Юрий ОРДОЧКИН,
	Старшина 2-й статьи Евгений КАШЕНКОВ,
	Матрос Семен ПЕНЬКОВ,
	Матрос Николай САВКИН,
	Матрос Валерий ХАРИТОНОВ,
	Капитан-лейтенант Юрий ПОВСТЬЕВ,
	Главный старшина Борис РЫЖИКОВ.

Ни один член экипажа не избежал своей дозы бэров (биологический эквивалент ренгена). Корабельному врачу майору А. Косачу и начальнику химической службы (НХС) капитан-лейтенанту Н. Вахромееву работы было невпроворот. С такими больными, с такой невероятной обстановкой они встретились впервые. Не передать мучений тех, кто получил сверхдопустимую дозу облучения. У людей изменились лица, отказала речь…

Дважды возникал пожар в реакторной выгородке. Под палубой реакторного отсека образовалась паровая подушка. По мере проливки реактора водой трубопроводы превратились в опасный источник радиации.

Моряков, не занятых спасательными работами и вахтой, вывели не верхнюю палубу.

Длительное плавание лодки на больших глубинах при форсировании ледяных полей сказалось на конструкции изолятора антенны передатчика: корабль остался без связи с берегом. К тому же он находился в пустынном углу океана, в одиночестве. До базы было полторы тысячи миль.

Идти домой? Но на одном реакторе в надводном положении на это потребуется столько времени, что последствия пребывания людей при таком уровне радиации, даже если они все перейду на верхнюю палубу, непредсказуемы.

Командир принимает решение – идти обратным курсом на сближение в район учений с другими нашими кораблями. С помощью маломощного передатчика связаться с ними. Был немалый риск: подлодки могли уйти из района учений.

Риск оправдался. Встреча состоялась. На аварийный сигнал отозвались командиры двух дизельных лодок С-270 и С-159. На собственный страх и риск, без разрешения командования командир С-270 капитан 3 ранга Жан Свербилов, немедленно оставил район выполнения учебных задач и поспешил в условиях начавшего шторма на помощь терпящему бедствие кораблю.

На подошедшую С-270 с большим трудом удалось эвакуировать с атомохода тяжелобольных и не занятых по службе моряков. На берег шли тревожные доклады по радио. Берег выдавал советы кормить облученных моряков свежими овощами и фруктами, поить соками. Ни того, ни другого, ни третьего на борту, разумеется, не было.

Предпоследняя радиограмма… Затеев попросил разрешения личному составу покинуть корабль. берег молчал. Поняв, что разрешения не дождаться, а находиться на атомной лодке без риска для жизни уже просто было безрассудно, Затеев приказал всем эвакуироваться на дизельную лодку.

В вахтенном журнале дизельной подводной лодки осталась запись о том, что по предложению командира атомохода на дизельной были приготовлены две боевые торпеды, на случай затопления атомной, если она подвергнется любым попыткам проникновения на ее борт непрошеных иностранных представителей.

Затем был тяжелый штормовой переход в базу. Пересадка на подошедший эсминец… процедура дезактивации. Потом госпиталь на берегу.

			…ну а потом врачи и ордена
			И роковая справка под руками…

Отправка тяжелобольных в Институт Биофизики. Нелепое падение одного из вертолетов с больными подводниками на борту. На глазах всего госпиталя, всех провожающих. Правда, обошлось без жертв. Судьба уготовила подводникам иное испытание. Больные погибли от атома.

А еще было многосуточное расследование действий командира и других должностных лиц. С протоколами, показаниями, объяснениями, вызовами по ночам…

Судьба получивших крайне тяжелые дозы радиации решилась в течении недели. Остальным пришлось поваляться на госпитальных койках.

В Заполярном морском гарнизоне одна из улиц носит имя Бориса Корчилова. Командир представлял лейтенанта к званию Героя Советского Союза. Морское начальство в Москве распорядилось иначе: «Аварийный случай… Обойдется орденом».

Специальной правительственной комиссией действия личного состава по ликвидации аварийной ситуации на корабле были признаны правильными. Комиссией было установлено, что причиной аварии была на первый взгляд мелочь: капелька окалины металла на стыке двух труб в первом контуре реактора. Сварщик, наверно, сработал халтурно. Обронил всего грамм-другой расплавленного металла, в среде с высокой температурой, большим давлением и под воздействием радиации образовался свищ. Несколько позже, в октябре 1961 года на ответственном совещании, где решался вопрос о продолжении строительства атомного подводного флота, еще раз были отмечены умелые действия матросов. Жертвы, принесенные экипажем, не пропали зря.

Урок пошел впрок. На всех действующих и проектируемых реакторах палубного типа были установлены и предусматривались штатные системы аварийной проливки реактора.

Многие матросы, старшины и офицеры (некоторые из них посмертно) за мужество и героизм были награждены орденами и медалями.

При вручении орденов и медалей бывший в то время командиром Ленинградской военно-морской базы адмирал И. Байков «успокоил» еще не отошедших от потрясения моряков:«Ну, что вы там героями себя считаете? С трамваями у нас в Ленинграде тоже аварии случаются».

Тогда, на заре атома, никто из них еще не знал, к каким последствиям для всего живого, для всей земли может привести взрыв реактора. Об этом люди узнали после Чернобыля. а до него в ту пору оставалось еще двадцать пять лет.

ЧП, которого не было

Газета «Звезда»  1991 №3           командир С-270  капитан 3 ранга Ж. Свербилов

Это было в июле 1961 года, подводная лодка С-270, участвуя в учениях под кодовым названием «Полярный круг», находилась в северной части Атлантического океана. В этом районе находилось свыше 30 подводных лодок. Поднявшись для очередного сеанса связи на глубину девять метров, радисты приняли радиограмму: «Имею аварию реактора. Личный состав переоблучен. Нуждаюсь помощи. Широта 66 градусов северная, долгота 4 градуса. Командир К-19».

Собрав офицеров и старшин во втором отсеке, я прочитал им шифровку и высказал свое мнение: наш долг идти на помощь морякам-подводникам. Офицеры и старшины меня поддержали.

Сомнение вызывало только место нахождения аварийной лодки: долгота в радиограмме была не обозначена. То ли восточная, то ли западная. Наша С-270 в это время была на Гринвиче, т.е. на нулевом меридиане.

И тут старпом Иван Свищ вспомнил, что суток семь назад мы перехватили радиограмму, в которой командир К-1 доносил до командира этой лодки состояние льда в Датском проливе. Так мы догадались, что долгота, на которой находится аварийная лодка, западная.

Мы всплыли в надводное положение и полным ходом пошли к предполагаемому месту встречи. Погода была хорошая. Светило солнце. Океан был спокоен. Шла только крупная зыбь.

Через четыре часа обнаружили точку на горизонте. Приближаясь, опознали в ней подводную лодку в крейсерском положении. До этого нам, т.е. мне и моим офицерам, матросам, не доводилось видеть первую советскую атомную ракетную подводную лодку. Вся ее команда собралась на носовой надстройке.

По мере приближения к лодке уровень радиации стал увеличиваться. Если на расстоянии 1 кабельтова он был 0.4-0.5 рентген/час, то у борта поднялся до 4-7 рентген/час. Ошвартовались мы к борту в 14 часов. Командир лодки был на мостике. Я спросил, в какой они нуждаются помощи. Он попросил принять на борт 11 человек тяжелобольных и обеспечить его радиосвязью с флагманским командным пунктом, т.е. с берегом, так как его радиостанция не работала.

На носовой надстройке К-19 среди возбужденных людей трое лежали на носилках с опухшими лицами. Сразу же возникла проблема, как переносить людей на нашу лодку: подводные лодки, уходя в море, оставляют сходни на пирсе в базе. Я предложил Затееву отвалить носовые горизонтальные рули и, продвигаясь вперед вдоль его борта, подвел под них форштевень С-270. Теперь по рулям, как по сходням, можно было перенести трех человек на носилках. Это были лейтенант Борис Корчилов, главный старшина Борис Рыжков и старшина 1-й статьи Юрий Ордочкин. Восемь человек перебежали сами.

Едва эти 11 человек разместили в первом отсеке, в нем сразу стало 9 рентген/час. Когда я сообщил Затееву, он предложил раздеть их и одежду выбросить за борт. После этой процедуры в нашем отсеке стало 0.5 рентген/час. Но сами эти ребята излучали значительно больше, особенно когда их рвало. Наш доктор Юрий Салиенко обработал каждого спиртом и одел в наше аварийное белье. Я дал «радио» на ФКП «Стою у борта К-19. Принял на борт 11 человек тяжелобольных. Обеспечиваю К-19 радиосвязью. Жду указаний. Командир С-270». Приблизительно через час в мой адрес пришли телеграммы от Главкома ВМФ и Командующего Северным флотом почти одного содержания: «Что вы делаете у борта К-19? Почему без разрешения покинули завесу? Ответите за самовольство».

Прошу Затеева составить шифровку о состоянии его лодки, чтобы передать ее моей рацией на ФКП. Через полтора часа после того, как шифровка пошла на берег, ФКП приказал подводной лодке С-159 следовать к аварийной подводной лодке и помочь снимать людей.

А мы продолжали стоять у борта. Больными в первом отсеке занимался доктор. Старпом Иван Свищ вместе с помощником командира К-19 Владимиром Ениным заводили швартовые концы с нашей кормы на их нос, чтобы попробовать отбуксировать подводную лодку. Но как только мы давали ход, обтянувшиеся концы рвались, как струны. Все попытки были тщетными – с буксировкой ничего не получалось.

На аварийной лодке запустили дизель-генератор и радиоактивный дым с брызгами повалил нам в лицо. Естественно, я попросил Затеева остановить машину. Тогда он вызвал меня на нос для совершенно секретных переговоров. Только тогда я узнал, что у него колоссальный тепловой режим в реакторе и он с минуты на минуту ждет… атомного взрыва. Оставалось радоваться, что мы в эпицентре и в случае чего не останемся калеками.

Никакие иностранные самолеты над нами не летали. Но на всякий случай мы разыграли и такой вариант: если появится американский военный корабль, то все перейдут к нам на лодку, а К-19 будем топить. Для этой цели была отдана команда командиру БЧ-3 нашей лодки Борису Антропову приготовить две боевые торпеды. К счастью, этот акт применить не пришлось.

К 3 часам утра следующих суток подошли еще две подводные лодки. С ФКП поступила команда всему личному составу аварийной ПЛ перейти на лодки, отойти на 1 милю от К-19 и наблюдать за ней до прихода наших надводных кораблей.

Принимая людей, мы раздевали их. Они шли по рулям голые, неся в руках автоматы Калашникова, но старпом, раскрутив, выбрасывал это оружие за борт. Деньги, партийные и комсомольские билеты закладывали в герметичный кранец. На нашу лодку помимо тех одиннадцати перешло еще 68 человек. Среди них два дублера командира – Владимир Першин и Василий Архипов. На нашу лодку также перетащили большие мешки с секретной документацией.

ФКП приказал мне и Вассеру полным ходом, кратчайшим путем следовать на базу. В наш адрес все время шли радиограммы различного содержания. Начсан флота рекомендовал кормить облученных фруктами, свежими овощами, соками и антибиотиками. А у нас к тому времени уже и картошка кончилась. Представитель особого ведомства интересовался, кто из экипажа может толково объяснить причину аварии. Пришло «радио», где сообщалось, что к исходу третьих суток пути будем высаживаться на миноносцы, вышедшие нам навстречу.

Испортилась погода. Начался шторм с большой волной, дождем и ветром. На третьи сутки мы обнаружили, что нас отслеживают локаторы. Поняли, что это миноносцы. Пошли к ним навстречу и вскоре обнаружили три эсминца. Шторм разгулялся, и нас с эсминцами по очереди взметало высоко в небо. Подойти было невозможно. Об этом я передал командиру отряда миноносцев по УКВ (он был на одном из них). Он ответил, что имеет категорическое приказание комфлота принять у меня людей, предложил пройти близко от борта эсминца «Бывалый» и вместе с командиром оценить обстановку. В это время на мостик вышел доктор и сказал: «Товарищ командир, они загибаются, я делаю все, что могу». И тогда я принял решение подходить. По УКВ передал, чтобы «Бывалый» лег на курс против волны, а другой миноносец прикрыл бы нас с носа, стоя к волнам лагом. Так они и стали. Я подошел левым бортом к правому борту «Бывалого» под прикрытием второго миноносца этот маневр удался.

На «Бывалом» верхняя команда была одета в химкомплекты и противогазы. Командир «Бывалого» был одет тоже в противогаз. С миноносца нам подали швартовые концы и на крышу нашего ограждения подали сходню. Предварительно людей с аварийной лодки мы собрали в центральном посту и боевой рубке. На миноносец успело перебежать 30 наиболее здоровых людей. Когда корабль, прикрывавший нас с носа, стал наваливаться, миноносец дал ход.

Все тяжелобольные остались у нас. На мостик вышел наш механик и доложил, что остойчивости у нас осталось не более 7 – 8% и для спрямления подводной лодки необходимо частично заполнить цистерны главного балласта правого борта и при постоянной работе компрессоров поддувать заполняющиеся на качке цистерны левого борта.

Спрямив таким образом лодку, мы уже не полным ходом, скоростью в шесть узлов, под острым углом к волне стали продвигаться в сторону базы. Матросы, старшины и офицеры нашей лодки делали все возможное, чтобы облегчить страдания больным. Матросы-торпедисты в первом отсеке кормили больных с ложечки.

Прошло еще двое суток. Погода стала улучшаться, вода уменьшаться. Получили «радио», что в районе Нордкапа будем высаживать людей на другие миноносцы. Подойдя к точке встречи, обнаружили два миноносца проекта 30-БИС. К этому моменту нас нагнала лодка Г. Вассера.

Чтобы не добить и окончательно не утопить свою поврежденную лодку, я предложил командиру одного из миноносцев следовать в ближайший фиорд и там, на спокойной воде, принять у нас людей. Так мы и сделали. Вошли в узкий фиорд в районе Нордкина. Глубины большие. Слева и справа на расстоянии 110 – 120 метров отвесные скалы, отражающие могучее эхо. Вопреки нашим разведсводкам, никаких постов наблюдения и ракетно-артиллерийских точек на побережье этого фиорда мы не обнаружили. На спокойной воде я ошвартовался к миноносцу и высадили 49 оставшихся человек. Вассер высаживал людей на другой миноносец на шлюпках.

После этого мы легли на курс к базе. Стали производить дезактивацию в отсеках. Мыли борта, переборки, настилы, приборы и т.п. при подходе к Кольскому заливу все посты без нашего запроса поднимали сигнал «Командиру «добро» на вход». Мы дали сигнал на пост Кильдин «Прошу обеспечить швартовку. Швартовых концов не имею».

Ошвартовались на базе у третьего пирса. Сойдя на пирс, я не знал, кому доложить о прибытии, - такое количество адмиралов и генералов на сравнительно небольшой площадке я видел впервые. Генералы были в основном медики.

Вызвали доктора Салиенко. Он, который так смело, самоотверженно вел себя в море, увидя большое медицинское светило, настолько растерялся, что отдал генералу честь левой рукой. Генерал взял руки доктора в свои и сказал: «Здравствуйте, коллега». Доктор наш покраснел и пошел с генералом в торец пирса беседовать на их профессиональные темы.

С лодки начали выгрузку мешков с секретной документацией. Я стоял рядом с начальником штаба Северного флота А.И. Рассохо и смотрел, как наши матросы складывают эти мешки на пирсе, а служба радиационной безопасности флота производит замеры уровней радиации. К Рассохо подошел флагманский секретчик флота и спросил, что делать с документацией. «А много на ней?» – спросил Рассохо. «Много», - ответил тот. «Жечь немедленно!!!» – вмешался в разговор начальник медицинской службы флота генерал-майор медицинской службы Ципичев.

Затем старпом построил экипаж нашей лодки на берегу. Я поблагодарил матросов, старшин и офицеров за службу. Они не совсем дружно ответили традиционное «Служим Советскому Союзу», и мы все пошли в баню на санобработку. Мылись долго и тщательно. В предбанике стоял стол, за которым сидела девушка-регистратор, а рядом стоял старшина-химик с бета-гамма-радиометром и флагманский химик Северного флота капитан 1 ранга Кувардин.

Первым из мыльной вышел наш радиометрист – старшина 2-й статьи Боков. Он подошел к столу, замерили его уровень – 2700 по бета-частицам. «Сколько у него?» – спросил Кувардин. «2700», - ответила девушка. Кувардин хлопнул Бокова по мокрому плечу и сказал: «Повезло тебе, парень! 3000 – норма». Когда у следующего оказалось 4200, Кувардин и его ободрил, сказал что норма -–5000. У нас, у офицеров стоявших на мостике, уровни по бета-частицам в районе щитовидной железы были от 8000 до 11500. Всю нашу одежду отобрали и выдали белую матросскую робу – своей одежды у нас не было. Для наших с Вассером экипажей подогнали плавбазу «Пинега». На ней матросов поместили в освобожденные специально для нас кубрики, а офицеров развели по каютам.

На фоне общей порядочности и смелости, имел место факт трусости. Коротко о сути дела. Когда мы ошвартовались к борту К-19, то первым к нам на лодку перебежал вполне здоровый человек, а уж после перенесли трех тяжелобольных. Передавая мне бланк шифрограммы для передачи на ФКП Затеев попросил передать ему обратно бланк, как документ секретной и строгой отчетности. Ну и когда радиограмма была передана, я обратился к этому первому покинувшему лодку матросу, чтобы он передал бланк Затееву. И услышал в ответ, что он не матрос, а офицер и является представителем одного из управлений штаба флота и обратно на аварийную лодку не пойдет. Тогда я приказал ему отправляться в первый отсек, где находились уже одиннадцать тяжелобольных. Он мне ответил, что туда он тоже не пойдет и доложит командованию флота о монм самоуправстве. Его неподчинение я расценил как бунт на военном корабле, о чем сообщил ему и всем присутствующим на мостике. После чего приказал старпому вынести пистолет на мостик и расстрелять бунтаря у кормового флага. Старпом начал спускаться в центральный пост за пистолетом. Штабист понял, что с ним не шутят, и, изрыгая угрозы, пошел в первый отсек. В дальнейшем он первым перебежал на «Бывалый». Я не стану называть фамилию и имя этого человека только потому, что, как сказал мой замполит С. Сафонов, он не струсил, а просто «дал моральную утечку». И еще я не называю его фамилии, потому, что за этот поход он был награжден орденом. А ордена у нас зря не раздаются. Так нас учили.

Ночью я проснулся от того, что меня кто-то трясет за плечо. Будил меня флагманский связист одного из соединений подводных лодок Ким Батмманов. «Мы, офицеры флота, - сказал он, - все за тебя, на флот приехал Бутома – самый главный в советском судостроении. Все перед ним на цыпочках ходят, ведь он представитель ЦК. Так вот, он заявил, что промышленность поставляет флоту превосходную технику, а флот – дерьмо, не умеет ее эксплуатировать. Затеев – паникер, а ты, Жан, - пособник паники. Обвиняешься ты по трем пунктам. Первый – почему без приказания вышел из завесы. Второй – почему, подойдя к борту, не дал сигнал об аварии подводной лодки в соответствующей радиосети. Третий – почему стоя у борта К-19 и принимая людей, не обеспечил радиологическую защиту своему экипажу». «По первому пункту, - сказал я, - мы вышли из завесы, так как я решил, что это радио с ФКП, т.е. берег дублирует радио Затеева. По второму – сигнал об аварии должен был дать Затеев через мою радиостанцию, так как он потерпевший аварию. И по третьему – все резиновые химкомплекты и противогазы имеют какие-то нормы. Сроки пребывания в них исчисляются в часах, а не в сутках. Пятисуточное пребывание в них нам здоровья бы не прибавило». Батманов остался доволен моим объяснением, все записал и сказал, что гора свалилась с его плеч, поручение ему дали пренеприятнейшее, а он не привык «подставлять» товарищей.

К 14 часам мне приказали прибыть к Командующему флотом адмиралу Андрею Трофимовичу Чебаненко. В назначенное время в белой матросской робе я доложил комфлота: «Товарищ адмирал, командир С-270 капитан 3 ранга Свербилов по вашему приказанию прибыл». Он спросил, почему я в таком виде. Я ответил, что нашу форму отобрали на захоронение. Он тут же вызвал заместителя комфлота по тылу контр-адмирала Поликарпова и отдал приказание сшить нашим офицерам новую форму. Затем я ему доложил обо всех действиях с момента получения радио об аварии.

Командующий очень тепло, дружески разговаривал со мной. Тогда я не знал, сколько крови ему попортил Бутома, обвинивший во всем флот и выгораживавший промышленность.

Нашу лодку надо было ставить в док для заделки рваного левого борта. Но представители противорадиационной службы отказались принимать такой заказ, поскольку в нашем первом отсеке рабочие могут находиться только по 20 минут в рабочую смену, во втором – около часа, в центральном посту – 2 часа и т.д. При этом представители данной службы заявили мне, что мыльно-счеточная дезактивация не поможет. Нужно вырубать экспанзит, снимать линолеум и вырубать все дерево. Этим наш экипаж и занимался все последующие шесть дней.

Мы навестили моряков с аварийной лодки, находившихся в местном госпитале. Всех очень тяжелых отправили в Ленинград. Замполит С. Сафонов наблюдал, как грузили в вертолет 11 человек на носилках. Вертолет поднялся с матросского стадиона метра на три, хвостовым винтом задел плакат «Море любит сильных» и рухнул на колеса.

Первым через распахнутую дверь с матом выпрыгнул генерал-медик, а за ним уже вынесли лежачих ребят. Никто, к счастью, не пострадал. Пришлось воспользоваться дешевым морским путем, и на катере Командующего они были доставлены в Североморск, а затем самолетом в Ленинград. В госпитале остался Володя Енин. У него мы спросили, что делать с их партийными, комсомольскими билетами и деньгами, всем тем, что мы сохранили в герметичном кранце. Билеты он предложил сдать в политотдел соединения, деньги отнести ребятам в госпиталь, потому как они покупательской способности не утратили.

Когда мы с Сафоновым положили стопку партийных и комсомольских билетов на стол начальнику политотдела соединения капитану 1-го ранга М. Репину, он посмотрел на них как на неразорвавшуюся гранату. «Зачем вы их сюда принесли?» – спросил он. «А куда мы должны их принести?» – спросили мы. Тогда он вызвал молодую вольнонаемную секретаршу и приказал запереть их в сейфе. Дальнейшая судьба этих партбилетов мне не известна.

Команда ежедневно работала на лодке по много часов. Нужно было стать в док. Начальник отдела кадров соединения подводных лодок Караушев, встретив меня на пирсе, сказал, что на наш экипаж подготовлены наградные документы. С его слов меня представили к званию Героя Советского Союза. Но пройдет месяц (лодка уже стояла в доке), и Глеб Караушев скажет, что наше награждение не состоится, так как Никита Сергеевич Хрущев, не разобравшись, на чьей лодке была авария, на моем представлении напишет: «За аварии мы не награждаем. Н. Хрущев».

В медицинских книжках моряков наших трех экипажей не оставили ни единой записи о полученных дозах радиации.

В конце июля 1961 года, находясь в отпуске в Зеленогорске, случайно встретил похоронную процессию. Как мне сказали провожающие, хоронили моряка-подводника с Севера. Я спросил «А от чего умер?» – «Током убило», - ответили они. «Как фамилия покойного?» – «Рыжков». Да, это тот самый главный старшина Борис Рыжков, который в числе первых трех на носилках был перенесен в наш первый отсек. Когда нас горький опыт чему-нибудь научит?

А между тем после аварии аварийная подводная лодка получила печальную кличку «Хиросима». Впоследствии на «Хиросиме» была еще одна авария, и также с гибелью людей.

Только теперь, по прошествии многих лет, я понял, почему нас так плохо тогда приняло руководство судостроением – мы привезли не только больных, мы привезли вещественные доказательства несовершенства проекта, неотработанности узлов и отсутствия четкой методики эксплуатации новой атомной лодки.

Умерли от лучевой болезни в июле 1961 года капитан-лейтенант Ю. Повстьев, лейтенант Б. Корчилов, главный старшина Б. Рыжиков, старшина 1-й статьи Ю. Ордочкин, старшина 2-й статьи Кашенков, матросы Пеньков, Харитонов и Савкин.

В 1970 готу от последствий облучения умер командир БЧ-5 капитан 1-го ранга А.Козырев.

Вечная им память!

Атомная жизнь Ивана Кулакова.

«Советский воин» 1991 г. №2          Подполковник В. Зданюк

Не думаю, что не земле найдется много людей, побывавших на ядерном реакторе. Не строящегося, не демонтированного, а самого что ни на есть настоящего, «живого», взбунтовавшегося, вышедшего из повиновения…

Это случилось за двадцать пять лет до Чернобыльской трагедии, в июле 1961 года. Главный старшина Иван Кулаков добровольно спустился в чрево отсека атомной лодки с поврежденным реактором, чтобы спасти экипаж и корабль от неминуемой гибели…

Поплутав изрялно среди стандартных девятиэтажек, я не без труда нашел нужный мне дом. Дверь открыл хозяин – среднего роста, аккуратная шкиперская бородка, добродушное выражение лица…

Протянул мне руку. Пожать ее решился не сразу. Кисть Ивана Петровича выглядела неестественно: хрупкая, как бы усохшая, болезненно-белая. Заметив мое замешательство, Кулаков улыбнулся: «Радиоактивный ожог. Никогда не видели? Тридцать лет ношу».

Ожоги я видел. От огня, от кипятка. Видел волдыри от чрезмерного увлечения солнечными ваннами. О радиоактивном ожоге только слышал. После Чернобыля о нем говорят все чаще.

Я пожал опаленную руку бывшего моряка и под пальцами ощутил рубцы. Словно к оголенным электрическим проводам прикоснулся.

- Ноги тоже обожжены, - продолжал рассказывать Кулаков, - по щиколотку. Я ведь в реакторный отсек в кожаных тапочках ходил. А там вода горячая, радиоактивная… до сих пор не заживают, слегка натянет кожицей, потом она начинает лопаться, расползаться. Пальцы плохо разгибаются. Зимой руки и ноги мерзнут, а летом от солнца защищать надо… да уж свыкся как-то.

Об аварии Иван Петрович рассказывает через силу. Тягостные воспоминания. Это как пойти на смерть, но выжить.

- Срочную я служил с 1957 г. сам я белорус, призывался из Могилевской области. На лодку, конечно, сразу не попал. Отбор тогда был очень строгий и только через учебный отряд в Ленинграде. В океан впервые вышел на дизельной лодке. Через год меня отобрали в экипаж атомохода.

Пока лодка стояла на стапелях, осваивали субмарину. Гоняли нас до седьмого пота. Техника – невиданная по тем временам. Секретность – строжайшая. Каждый твой шаг на берегу под контролем. Никаких контактов с местным населением.

Короче, приняли мы атомоход, прошли заводские испытания и уже через несколько месяцев где-то у берегов Канады или Соединенных Штатов несли боевую службу. Лодка наша была первой в серии ракетных атомоходов. Ходили только на больших глубинах. Скрытность, секретность – сами понимаете.

Втянулся, в общем, в обычную жизнь подводника. Длительная автономка. Возвращение домой, на Северный флот, короткий отдых – и снова океан. В последний свой поход я отправился в качестве старшины команды станции всплытия и погружения. Под началом полтора десятка человек, сложное оборудование. Жизнь огромной субмарины в твоих руках. А мне ведь всего двадцать два стукнуло…

Да, в тот раз, летом 1961 года, мы участвовали в сложном учении. Ходили в Атлантику, прорывались сквозь окружение противолодочных кораблей… потом отправились домой. По пути предстояло вернуться под кромку льда, где-то в Арктике, и выполнить одну из учебно-боевых задач.

Как говорят на флоте, все шло штатно. В длительном походе сложился четкий, согласованный график работы всех служб. Океан был спокоен. Ядерная установка работала нормально. дней через десять нас должны были торжественно встречать на базе.

4 июля 1961 года лодка находилась в Норвежском море,в сотне миль от острова Ян-Майен, если память не изменяет. В это время я нес вахту в центральном посту. Внезапно сработали приборы радиационного контроля. Резко упало давление в первом контуре одного из реакторов. Сработала аварийная защита…

До сих пор помню интонацию доклада одного из специалистов реакторной группы: «В первом контуре – давление – ноль». Что значит - ноль? Резко возросла температура. Заклинило главный и вспомогательный насосы первого контура, обеспечивающие циркуляцию теплоносителя. Упал уровень в компенсаторах объема. Начала возгораться краска на обшивках отсека. Вот-вот вспыхнет пожар…

Это я вам сейчас так подробно рассказываю, когда аварийную ситуацию обследовали десятки комиссий, когда сам прокрутил все в памяти тысячу раз. А тогда все события разворачивались стремительно. Температура очень быстро поднималась. Еще немного и начнут плавиться тепловыделяющие элементы. Это – катастрофа. Реактор взорвется от перегрева, погибнет лодка, а с ней и весь экипаж.

Командир атомохода капитан 1-го ранга Затеев принял решение: снять тепло прокачкой воды через активную зону реактора. Но как? На лодке были установлены реакторы, не имеющие специальных устройств и систем для такой проливки. Это потом, после нашей аварии, были внесены конструктивные изменения в энергетическую установку.

Я получил команду на всплытие. Лодка вынырнула из морской пучины. Началась борьба за спасение атомохода.

Командиры и инженеры у нас были прекрасные. Знаете, что они придумали? Смонтировали нештатную систему охлаждения. Для ее работы использовались запасы пресной воды, которые находились на борту. Но чтобы запустить эту систему, надо было спуститься в реакторный отсек, подсоединить трубы к насосам, подать воду в активную зону.

Все хорошо понимали, тот кто первым спустится в отсек, получит смертельную дозу облучения. Вызвался лейтенант Борис Корчилов. Молодой такой, симпатичный парень. С матросами только на «вы» – интеллигентный парень. Это было его первое «море» – на лодку пришел сразу после училища. С ним пошли еще несколько человек. Все из реакторной группы. Им никто не приказывал, сами вызвались. Они пожертвовали собой ради спасения корабля и экипажа. За два часа они смонтировали и запустили систему охлаждения. В реактор хлынула вода. Это спасло от теплового взрыва.

Другими словами, у нас была та же ситуация, что и в Чернобыле, только без разрушения реактора. Его можно сказать своим телом прикрыли Борис Корчилов, главстаршина Борис Рыжиков, матрос Коля Савкин и другие. Все они получили огромные дозы облучения в 5-6 тысяч бэр. Умерли через несколько дней в страшных муках… Я видел этих ребят сразу после того, как их вынесли из отсека. Сами они выйти не смогли. У них до неузнаваемости изменились лица, отказала речь…

Я нес вахту в реакторном отсеке, в котором стояли наши компрессоры, другие устройства.

Беда одна не приходит: как назло, в реакторном отсеке отказали автоматические клапаны для откачки воды и пара. Давление поднимается, температура продолжает расти. Снова появилась угроза взрыва…

Весь экипаж находился на верхней палубе, подальше от разогретого реактора. В отсек мы пошли вместе со старпомом. Я сам напросился на это задание. Считал, что лучше меня никто не сможет пустить в ход эти клапаны. Старпом страховал за выгородкой.

Скажу честно: в реакторном я впервые ощутил жуткий страх. Шел словно в пасть к удаву. Я уже видел обожженные лица ребят из реакторной группы, знал, что такое атом. В отсеке никого нет. Только шум механизмов да хлюпанье воды под ногами. Трубопроводы, стенки светятся от радиации. Жутко…

Мне надо было открыть клапаны осушения отсека, чтобы отсосать из реактора пар, тем самым снять давление и ликвидировать паровую подушку. Температура за 60 градусов. Кожу обжигает пар, дышать невозможно… нащупал клапан, открыл его и побрел по щиколотки в воде обратно. Потом снова опускался, еще один клапан заело.

Сколько пробыл в реакторном отсеке не знаю. В голове пульсировала одна мысль: найти клапан, открыть его, а самому не споткнуться, не упасть в воду, иначе конец…

Эти два спуска обернулись для меня третьей степенью лучевой болезни, дозой свыше 500 рентген – мы тогда о бэрах ничего не слышали. В пять с лишним раз превысил допустимую дозу. Цифры эти я узнал позже, когда попал в Ленинград, в Военно-медицинскую академию…

Борьба за спасение атомохода продолжалась.

Дальнейшее помню очень смутно. «Мои рентгены» разбушевались. Начало мутить, тошнота, рвота, невыносимые головные боли, начал терять зрение. Отпечаталось, только как со мной возился наш корабельный доктор и начхим. С лучевой болезнью они раньше не встречались, а тем более в такой обстановке. Помню, как перевезли часть экипажа на эсминец, а нашу лодку попытались взять на буксир. Из этого ничего не вышло: начался шторм, дикая болтанка. На атомоход нацелили торпедные аппараты с подошедшей дизельной лодке.

Если на оставленную лодку попытаются проникнуть или захватить ее американцы – а они шныряли повсюду, - приказано было выпустить несколько торпед. Такое время было. Торпеды, к счастью, не понадобились. Атомоход отбуксировали в базу. Сначала хотели оттащить куда-то в Арктику и там затопить. Но пожалели. Отремонтировали, починили. Видел его потом не раз. Лодка и по сегодняшний день в строю. Сколько через нее экипажей прошло! Сколько ребят бэр схватили…

На эсминце получил квалифицированную помощь. Раздели догола – в душ. Смыл с себя всю грязь, вышел из-под воды, а прибор в руках дозиметриста как трещал, так и трещит. Снова под воду. И опять тот же результат – стрелка зашкаливает. Смывай, не смывай, а светился, как оказалось я весь – от головы до пяток.

Щитовидка, руки и ноги особенно…

Доставили в госпиталь. Тошнота и боли немного прекратились. Врачи объяснили: начался скрытый процесс. Никто из флотских медиков тогда не знал, с чего начинать. Как лечить острую форму лучевой болезни? Посовещались и прямо из госпиталя отправили парней из реакторной группы в Москву, к доктору Гуськовой. Помните, после Чернобыля в печати часто мелькала фамилия профессора Гуськовой? Да, это была она, в то время молодой врач, молодой специалист в области радиологической медицины.

Ну а тех, кто «схватил» радиации поменьше, - в Военно-медицинскую академию. Кое-кто на нас смотрел подозрительно. Зачем, мол, этих подводников лечить, если они вон какие веселые, шутят. За младшим медперсоналом не прочь приударить…

Но скрытый период болезни очень быстро прошел, и наступили кошмарные дни. Я «сдался» первым – самую большую порцию бэров, как оказалось, прихватил. Адские боли сковывали тело. Казалось, кто-то выкручивает кости. Начал терять сознание. Сутками напролет около меня дежурили врачи…

Родителям моим отправили телеграмму. Без всякой дипломатии, открытым текстом сообщили: так мол и так, сын ваш в тяжелейшем состоянии, немедленно приезжайте, если хотите застать его живым…

Я был одной ногой на том свете. Шел активный распад крови. Сворачиваемость нулевая. Пластырь сестра налепит, чтобы не вытекала кровь, вот и все средства. Видеть я стал очень плохо. Облысел. Ноги сами «слезли», как чешуя с рыбы. Есть нельзя было. Рот, язык, горло – все обожжено. Сунули какую-то трубку через нос и прямо в желудок капали по капле.

Помирал я, короче, мучительной смертью. Все тело было сгустком боли. Я к ней настолько привык, что ко всему был равнодушен.

С того света меня вытащил врач Григорий Ильич Алексеев. Сейчас он профессор, доктор наук, а тогда только начинал. Я поклялся на операционном столе, что, если выживу и у меня будет сын, назову его Григорием… Обещание не сразу, но выполнил. Сейчас утверждают: наши врачи мало умеют, больных надо вести в Штаты или ФРГ, платить за лечение валютой. За двадцать пять лет до Чернобыля Алексеев сделал мне переливание крови и пересадку костного мозга. Выполнил все, видимо удачно, потому что я сразу почувствовал облегчение. Мне вновь захотелось жить… Донорами моими стали курсанты ленинградских училищ, друзья-моряки. Во мне течет их кровь. Я живу с их костным мозгом.

Постепенно стал выкарабкиваться. В госпиталях провалялся месяцев девять, потом отправили на юг в санаторий. Здесь стали отрастать волосы. Курчавым стал. Ребята дергали, не верили, думали парик.

Но не всем так повезло. О реакторной группе я уже говорил. Все восемь сожгли себя в реакторе. Ушли из жизни и многие из тех, кто получил дозу поменьше. Кто раньше, кто позже. Доктор Алексеев сказал, что меня спасло крепкое сердце.

Тем, кто умер от радиации, посмертно дали по ордену или медали – в зависимости от воинского звания и должности. Замполиту и командиру – само собой… Корчилова, кстати, к Герою представили. Где-то наверху рубанули – авария, дескать, не повод для таких высоких наград. Остальные, в том числе и я, должны быть благодарны, что живы остались…

Меня комиссовали «подчистую». Дали вторую группу инвалидности, определили пенсию в размере 28 рублей плюс еще 4 рубля старшинских. Дуй, парень, на все четыре стороны!

Поехал к брату на Украину. Год помытарился возле него. Здоровье вроде бы пошло на поправку. Есть, пить, надо? Одеться… На мои 32 рубля не очень разгонишься. Попробовал устроиться на работу, куда там. Кадровики открывали мою медицинскую книжку и тут же выставляли за дверь. Лучевая болезнь в те годы тщательно скрывалась. О ней упоминали полушепотом в госпитальной палате. Вышел за ворота – забудь чем был болен! Государственная тайна. Врач, который сделал запись в моей медицинской книжке, был человеком изобретательным. Вписал и рука не дрогнула: астеновегетативный синдром. Вы знаете, что это такое? С таким диагнозом только в «психушку» примут. Спасибо, удружил…

Написал я отчаянное письмо начальнику политотдела Кузьминчуку, хороший мужик был, матроса уважал. Спросил его совета: что мне, мол, делать, может воровать? С кистенем на большую дорогу или с протянутой рукой на вокзал? Подайте Христа ради бывшему подводнику.

Кузьминчук, добрая душа, на медиков нажал, договорился, что меня переосвидетельствуют. Так я снова на флот попал. В море не пустили, да я и сам не рвался. Сколько можно судьбу испытывать? Спасибо на том, что помогли свой кусок хлеба получить. Назначали начальником тренажера по подготовке подводников. В этой должности я прослужил до выхода на пенсию.

В Минске устроился основательно. Работаю, конечно. На сто пятьдесят рублей пенсии – «потолок» мичмана-подводника – разве проживешь? Пошел в охрану. В ВОХРе нашего брата отставника уважают… Жена работает, дети учатся. Скучать не приходится.

 К-3

Шли 56-е сутки длительного плавания. Подводная лодка «Ленинский комсомол» находилась в Норвежском море, возвращаясь из очередного похода. До базы было еще 1770 км. Подводники жили мыслями о встрече с родными берегами.

В 1 час 52 минуты при прохождении лодки в подводном положении, на глубине 49 метров в центральный пост из первого отсека поступил доклад: «Пожар, весь трюм в огне». На корабле была объявлена аварийная тревога, личный состав начал выполнять первичные мероприятия, создавать рубеж обороны у носовой переборки второго и третьего отсеков, была отдана команда на всплытие в надводное положение.

Пламя моментально охватило верхнюю часть отсека. Через непродолжительное время через переборочную дверь, при покидании личным составом аварийного отсека, оно мгновенно распространилось по всей длине верхней части второго отсека. Пожар сопровождался интенсивным выделением угарного газа, вследствие чего личный состав первого и второго отсеков вышел из строя через несколько минут.

Второй отсек на вызов не отвечал. Подводная лодка всплыла и дальнейшее плавание продолжила в надводном положении. Первый и второй отсеки оставались в загерметизированном положении четверо суток. Аварийная партия в составе четырех человек, включившись в ИП-46 (изолирующий противогаз перешедший подводникам как наследство от танкистов), приступили к выводу личного состава из центрального отсека, отключены АБ и электроснабжение первого и второго отсеков. Наиболее вероятной причиной пожара явилось воспламенение взрывоопасной концентрации паров масла системы гидравлики. Несколько суток в аварийных отсеках продолжалось тление, чему способствовало разуплотнение системы ВВД и в следствии этого травление воздуха в отсеки. Из-за скоротечности развития пожара личный состав в защитные средства не включился, покинул первый отсек, при этом пожар распространился и на второй отсек.

Главный командный пункт в условиях внезапно возникнувшего пожара большой интенсивности с образованием смертельной концентрации окиси углерода и загазованностью носовых отсеков сумел правильно организовать личный состав на локализацию пожара, чем способствовал сохранению лодки и возвращению ее на базу своим ходом.

При взятии проб воздуха из первого и второго отсеков по прибытии на место базирования, был установлен следующий газовый состав: кислорода – 10%, углекислого газа – 10%.

Мемориал, установленный на братской могиле в Западной Лице, напоминает всем о мужестве и героизме 39 подводников, погибших в океане.

 К-129

На основе событий связанных с К-129 можно было бы писать детектив или снимать военный боевик. А в кратце это быдет выглядеть так.

22 октября 1970 года на имя военно-морского атташе ВМФ СССР в США пришло анонимное письмо.

«В марте 1968 года в Тихом океане затонула советская подводная лодка. Центральное разведывательное управление США для поиска лодки использует минно-тральное судно «Гломар», которое вышло из Гонолулу 17 октября и в начале ноября будет в точке: широта – 40 градусов северная, долгота – 180 градусов восточная. Доброжелатель».

25 февраля 1968 год. Военный порт на Дальнем Востоке.

В 07.00 ПЛ-574 отошла от пирса и взяла курс в океан. Для экипажа это был внеплановый поход. С 1 октября по 30 ноября 1967 года ПЛ-574 несла боевую службу в северо-восточной части Тихого океана. По возвращении моряки производили навигационный ремонт. Затем половина офицеров ушла в отпуск. Личный состав две смены отдыхал в санатории. Далее экипажу предстояли обычная учеба и уход за кораблем. Но тут случилось непредвиденное.

Вышестоящий штаб проверил одну из готовящихся на боевую службу подводных лодок и отстранил ее от похода, выставив «неуд». Проверили вторую лодку – тот же результат. Тогда встал вопрос о ПЛ-574. Она оказалась боеготовой.

9 февраля было принято решение отправить ее на боевую службу. В связи с отпусками офицеры прибыли на подводную лодку кто за 15, а кто за 5 суток до выхода в океан, что не могло не повлиять на подготовку к плаванию.

Кстати, экипаж так и не смогли собрать полностью. Лодка вышла, имея на борту 14 офицеров и 83 матроса и старшины, из которых только 58 человек были штатными, 15 – назначенных вместо находящихся в отпуске, 10 – направленных для стажировки.

Принимая решение, командование надеялось на профессионализм основного ядра экипажа, в первую очередь на командный состав.

Капитан 1-го ранга Владимир Иванович Кобзарь командовал ПЛ-574 около четырех лет. До этого два года возглавлял экипаж «малютки», четыре с половиной года водил в глубинах «эску». Накануне похода за образцовую службу был награжден орденом Красной Звезды.

Старший помощник командира капитан 3-го ранга Александр Михайлович Журавин на ПЛ-574 служил с сентября 1967 года, но до этого три года справлялся с аналогичной должностью на такой же подводной лодке.

Не менее опытными были и командиры боевых частей, начальники служб. Видимо, не смотря на скомканную подготовку и не имея иных вариантов из-за малого числа боеготовых лодок, Командующий Тихоокеанским флотом Н. Амелько и начальник штаба ТОФ вице-адмирал Г. Бондаренко 15 февраля 1968 года подписали этому экипажу боевое распоряжение.

В нем отмечалось, что авианосные силы 7-го флота США ведут боевые действия против Демократической Республики Вьетнам. Подводные лодки ТОФ несут боевое патрулирование в готовности к действиям по сигналу Главного штаба в порядке изложенном в специальном пакете… Лодке был назначен район боевого патрулирования и время… возвращение в базу планировалось на 5 мая 1968 года в 12.00.

В соответствии с боевым распоряжением Кобзарь регулярно доносил в штаб о ходе плавания. Но 12 марта весь штаб соединения был встревожен – лодка не ответила на контрольную радиограмму переданную штабом Тихоокеанского флота для проверки связи. Правда, это не давало оснований предположить трагический исход плавания – мало ли какие причины помешали командиру выйти на связь. Боевым распоряжением на поход 22 марта предусматривалось донесение с ПЛ-574 о занятии района боевой службы. Все с нетерпением ждали его. Но донесения так и не поступило. Это было серьезным основанием для тревоги. Тем более что, по данным разведки, примерно же в эти дни в японский порт Йокосука прибыла американская подводная лодка «Суордфиш», имевшая повреждения. Американцами во время захода этой лодки в порт принимались необычайные меры скрытности, к ремонту привлекался только американский персонал… Так что логично возникает мысль о столкновении под водой. Встал вопрос о крупной поисково-спасательной операции.

Март 1968 год. Северо-западная часть Тихого океана.

Сюда вышла целая эскадра поисково-спасательных сил флота. Корабли и суда денно и нощно утюжили океан, шаря в глубинах посылками гидроакустических станций, эхолотов, осматривая поверхность моря. Самолеты дальней разведки осматривали поверхность моря, патрулировали по маршруту подводной лодки, километр за километром. Запечатлеваю океан фотообъективами, вслушиваясь в сигналы гидроакустических буев. Вначале надеялись найти аварийную лодку в надводном положении, потом – хотя бы следы катастрофы… Ежесуточно в Москву в Главный штаб ВМФ шли шифрограммы о ходе поиска. Но их содержание никогда не радовало.

Вначале общая площадь поиска была 854000 кв. миль, впоследствии она расширилась более чем до миллиона кв. миль. В поиске участвовало 2 эсминца, 3 сторожевых корабля, 3 тральщика, 4 подводные лодки, 2 плавбазы, 10 вспомогательных судов… Всего 36 вымпелов. Было совершено 286 самолето-вылетов. Но, к сожалению подводную лодку найти не сумели…

Дальнейшие события разворачивались как в американских фильмах, с пресущим им размахом и масштабом.

Два американских поста стационарной системы обнаружения и слежения за советскими подводными лодками «Цезарь», прослушивая океан зафиксировали не непонятный сигнал, не характерный для обычного «голоса» океана. Проанализировав сигнал, пришли к выводу, что в океане потерпела крушение подводная лодка. Две записки от командиров постов наблюдения легли на стол Командующему американскими Военно-Морскими Силами в этом районе. И картина прояснилась: две линии проведенные от двух постов обнаружения, пересеклись в одной точке, обозначив примерно, где в океане потерпела крушение лодка. Дали запрос в Пентагон. Пентагон ответил, что американских лодок в этом районе нет. Разведка подтвердила, что в океане в этом районе корабли Тихоокеанского флота проводят широкомасштабные поисково-спасательные действия. За дело взялось ЦРУ США. Когда поисковые действия советского ВМФ пошли на убыль, а затем и вовсе прекратились, в предполагаемый район гибели подлодки вышло ультрасовременное и ультрасекретное судно ВМС США "«Мизар"» в свое время отыскавшее место катастроф американских атомоходов «Трешер» и «Скорпион». Задача: с максимальной точностью установить место гибели советской субмарины. В течении двух месяцев «Мизар» вел поиск.

К исходу второго месяца затонувшую лодку все же засекли. Обозначив место буями, на «Мизаре» приступили к обследованию глубин.

Выполнив свою задачу, «Мизар» возвратился в базу. Хочу отметить, что правительство СССР, не объявило о факте гибели своей подводной лодки.

Проблема, как поднять на поверхность советскую подводную лодку, обсуждался на высшем уровне ВМС США. Заполучив обломки лодки, ракеты с ядерными боеголовками, другие образцы вооружения, оборудования ПЛ, но самое главное шифры и коды, американские ВМС стали бы обладателями ценных разведанных о советских подводных лодках. Дело рискованное, но цель оправдывает средства.

В качестве прикрытия ЦРУ решило использовать одного из американских миллиардеров – Говарда Хьюза. Хьюз накануне проявил интерес к добыче со дна океана полезных ископаемых: в связи с этим начало строительства им специального судна для подводных изысканий и работ вряд ли вызвало бы нежелательный резонанс.

Началась подготовка. Операция по подъему подлодки, которую финансировало ЦРУ, обошлась налогоплательщикам в 350 млн. долларов. В ее осуществлении участвовало около 4 тыс. человек.

В течении двух лет, пока шло строительство и испытания специального судна «Гломар Эксплорер», ЦРУ, используя многочисленные каналы, активно распространяло сведения, что судно предназначено для поиска и добычи полезных ископаемых с морского дна. Судно представляло собой плавучую платформу размером с футбольное поле с водоизмещением свыше 36000т. Посредине ажурные фермы похожие на нефтяные вышки, по углам четыре мощных подруливающих двигателя с автоматическим дистанционным управлением, которое осуществлялось с автокоординатора, использующего спутниковую систему точного наведения «Транзит-С». Это обеспечивало возможность беспоисковой установки судна над донным объектом и непрерывного удержания судна над ним с точностью 10 сантиметров в условиях волнения до 7 баллов.

В 1972 году «Гломар Эксплорер» был спущен на воду и ушел в свое первое плавание. Чтобы еще надежнее замаскировать истинное значение судна, было решено, что «Гломар Экспорер» примет участие в экспедиции по поиску полезных ископаемых в океане. Судно действительно зарекомендовало себя незаменимым при решении подобных задач.

20 июня 1974 года «Гломар Эксплорер» с баржей на буксире вновь вышел в море для осуществления основной фазы операции получившей название «Проект Дженифер».

В середине июля начался подъем. С глубины 6500 м. Притопили баржу, на которой были захватывающие устройства. При помощи, установленных телекамер и датчиков, подвели к затонувшей ПЛ понтон с устройствами захвата. Захватили носовую часть и начали подъем.

И когда была пройдена почти половина дистанции, корпус подводной лодки не выдержал, обломился по кормовой переборке третьего отсека. Кормовая часть ПЛ вновь устремилась на глубину. К великой досаде американцев в обломившейся части лодки осталась рубка. А ведь именно там ракетные шахты с ядерными боезарядами. Но, американцев ожидало еще одно разочарование. Спецслужбы США не достигли основной цели: шифродокументы в свои руки они так и не получили. Американцы взяли в расчет все, кроме курьеза советское действительности.

Дело в том, что капитан 1-го ранга В. Кобзарь был человеком высокого роста, а каюты на ПЛ спроектированы на людей среднего роста. И Кобзарю, как и многим другим, приходилось спать поджав ноги. В конце концов он не выдержал и во время большого ремонта, когда лодка стояла в заводе, договорился с инженером-строителем, чтобы корпусники перенесли шифропост в четвертый (ракетный) отсек и таким образом расширили командирскую каюту.

Таким образом, спецслужбы США, решив задачу только частично, остановились перед самым главным этапом – необходимостью подъема и кормовой частью ПЛ-574. Однако выполнению этого этапа помешал все тот же случай.

Произошло все как в классическом американском боевике. Одна из гангстерских банд Лос-Анджелеса получила наводку: в Лос-Анджелесе в офисе миллиардера Говарда Хьюза, в его сейфе, есть документы, владение которыми сулит большие деньги.

По всем правилам бандитского искусства была разработана и в одну из ночей июля 1975 года начата операция по проникновению в офис и вскрытию интересующего банду сейфа. Это были мастера своего дела, оснащенные наисовременнейшей техникой, включая лазер.

Но одновременно в офис проникла и соперничающая банда. У вскрытого сейфа началась яростная схватка конкурентов.

Первыми к месту событий подоспела не полиция, не спецслужбы, а репортеры.

Эта сенсация дала прибыль одной из французских газет, первой опубликовавшей материал, - 6 млн. долларов.

В офисе Г. Хьюза волна репортеров смела все – и охрану и документы. Тайное стало явным в самых сокровенных подробностях. В зарубежной прессе разразилась буря, наши же газеты хранили гробовое молчание.

Миллиардер Г. Хьюз финансировавший операцию, деньги на ветер бросать не любил. Расходы надо было компенсировать. С этой целью ЦРУ спланировало и скрытно выполнило еще одну акцию, поистине в духе «рыцарей плаща и кинжала».

В XVII веке в районе юго-западнее Калифорнии затонул испанский парусный корабль с грузом золотых слитков. Право на поиски корабля и водолазные работы купила у властей штата некая американская фирма. Но пока эта фирма вела подготовку, в одну из темных ночей «Эксплорер» прибыл в район и своим гигантским ковшом-захватом зачерпнул и утащил испанский галион вместе с его содержимым. Обиженная фирма направила иск в федеральный суд США. Но ЦРУ дало понять: если хотите существовать… заберите иск.

Это те закулисные события которые происходили вокруг гибели К-129 с бортовым номером ПЛ-574. Бурная деятельность ВМС США, и халатная и бездушная бездеятельность ВМФ СССР. А ведь Советскому правительству стоило только опубликовать сообщение о гибели подводной лодки с приблизительными координатами катастрофы в открытой печати, и американцы уже не имели бы юридического права поднимать лодку.

Тайна гибели лодки до сих пор не раскрыта, до сих пор не раскрыты истинные обстоятельства гибели подводной лодки. А в выданных родственникам погибших при исполнении служебных обязанностей подводников свидетельствах о смерти беспристрастной рукой чиновника городского ЗАГСа Петропавловска-Камчатского в графе «причина смерти» выведены кощунственные слова – «признать умершим».

Это малая часть того, что можно рассказать о гибели К-129.

 К-8

8 апреля 1970 года советская атомная подводная лодка первого поколения находилась в Бискайском заливе в 300 милях к северо-западу об берегов Испании. ПЛ шла на глубине 160 метров возвращалась домой после выполнения боевой службы. Но их привлекли на учения «Океан». В 21 час 35 минут, стали всплывать на сеанс связи. Ничего не предвещало беды. И вдруг мичман Леонид Оголь доложил: «Пожар в рубке гидроакустиков».

Тут же была сыграна аварийная тревога. Не успели колокола громкого боя отгреметь, как в центральный пост поступил доклад из седьмого отсека: «Горит регенерация».

Тогда, к сожалению, тех средств борьбы за живучесть, какие имеются сегодня на атомоходах, не было. Вся надежда была на ВПЛ (воздушно-пенная лодочная) да огнетушитель.

Попытка сбить огонь в центральном посту не удалась. Отсек быстро загазовался. Всплыли в надводное положение. Командир приказал покинуть отсек. Море было почти спокойным.

Верхняя палуба была мокрой, а в районе седьмого отсека, где вода соприкасалась с горячим металлом, парило.

До конца выполнили свой долг личный состав первого дивизиона, специалисты главной энергетической установки – капитан 3-го ранга В. Хаславский, капитан-лейтенанты А. Чудинов, А. Поликарпов и старший лейтенант Г. Шостовский. Аварийная защита левого борта сработала, а на правом им самим пришлось опускать защиту реактора. «Прощайте, ребята, не поминайте лихом» – это были их последние слова.

С трудом отдраили люк восьмого отсека. Из него стали подниматься оставшиеся в живых моряки.

У старшины 1-й статьи Ильченко, которому корабельный доктор, капитан медицинской службы А. Соловей сделал операцию аппендицита, не хватило сил, и он рухнул вниз. Капитан-лейтенант А. Лисин и старшина 1-й статьи Л. Чекмаревым включившись в аппараты подняли на верх Ильченко. Затем они спустились в чрево лодки. В медкаюте обнаружили А.М. Соловья. Он лежал на кушетке, уткнувшись лицом в подушку…

Затем они помогли оставшимся выйти из девятого отсека. Капитан-лейтенант Г. Симаков сумел сохранить всех людей. А сделать это при нехватке аппаратов было не просто.

10 апреля их обнаружило болгарское судно «Авиор». Погода, как назло начала портиться. Через них они связались с Москвой.

Обстановка к тому времени осложнилась. Лодка была полностью загазована, через прогоревшие сальники седьмого отсека пошла вода. Атомоход постепенно начал оседать на корму. Командир принял решение снять личный состав с корабля. Снимали их болгары 10 апреля. 46 человек принял на борт «Авиор».

В ночь с 10 на 11 апреля пришли в район аварии советские теплоходы «Комсомолец Литвы» и «Касимов». «Комсомолец Литвы» попытался взять атомоход на буксир, но буксирный конец лопнул, словно шнурок. С трудом, но «Касимову» удалось снять еще тридцать человек.

12 апреля в 2 часа 15 минут лодка потеряла продольную остойчивость и стремительно ушла под воду унеся с собой 22 человека.

Широкой огласке трагедию, разыгравшуюся в Атлантике, не предавали. Видимо, никому не хотелось признавать гибель атомохода, кстати одного из первых в Военно-Морском Флоте.

Закрытым Указом Президиума Верховного Совета СССР членов экипажа наградили орденами и медалями. Офицеров и мичманов оставшихся в живых, а также всех погибших – орденом Красной Звезды, а оставшихся в живых воинов срочной службы – медалями Ушакова. Звание Героя Советского Союза присвоили командиру подводной лодки капитану 2-го ранга В. Бессонову (посмертно).

После аварии экипаж раскидали по всему флоту, а некоторые оказались за его пределами.

52 человека не вернулись из того похода в родную базу. Они честно выполнили свой долг. Флот не вправе их забывать.

 К-19

И снова возвращаемся к печально знаменитой "Хиросоме".

24 февраля 1972 года подводная лодка К-19 под командованием капитана 1-го ранга В.П. Кулибаба, возвращалась из автономки. На очень большой глубине за пол часа до подъема очередной вахты произошла авария. В девятом отсеке на трубопроводе гидравлики образовалась микротрещина. Через эту микротрещину под большим давлением в отсек стала поступать гидравлика, моментально превращаясь в туман. Этот масленый туман очень взрывоопасен.

Вахтенный девятого отсека при осмотре трюма отсека почувствовал запах гари. Он сразу доложил в центральный пост и поднял старшину отсека. Они начали искать причину постороннего запаха. Но где найти источник постороннего запаха среди механизмов и сплетении трубопроводов. Внезапно они увидели как из трубопровода вырвался факел огня, прожигающий кабельные трассы и арматуру воздуха высокого давления (ВВД). Старшина отсека А.П. Васильев приказал вахтенному поднять весь личный состав, доложить об источнике возгорания. Объемный пожар в отсеке развивался стремительно.

В трюме старшина остался один на один с огнем. Схватил дыхательный аппарат ИП-46, доставшийся подводникам от танкистов. Бросился наверх, открыл клапан ВПЛ, размотал катушку со шлангом. Докладывал обстановку в центральный уже из трюма.

В девятый поступило приказание: «Личному составу покинуть отсек». Старшина отсека пытался сбить факел огня струей пены из ВПЛ, но стихия разбушевалась.

Его нашли спустя много дней, когда израненную лодку отбуксировали в базу. Он лежал в трюме около разорванного трубопровода. Рядом валялся шланг ВПЛ.

Когда личный состав восьмого отсека начал принимать личный состав из девятого отсека, в отсек ворвались клубы дыма. Только загерметизировали переборку, как в девятом произошел разрыв трубопровода ВВД, через переборочные сальники повалил дым. Командир отсека Л.Г. Цыганов доложил в ЦП.

Лодка всплывала. В ЦП перекрыли гидравлику и ВВД в корму корабля. Но запас воздуха из кормовых баллонов через прожженный трубопровод стравливался в аварийный отсек резко повысив давление. Смешиваясь с продуктами горения он начал проникать в восьмой, а потом и в следующие отсеки.

В восьмом погибали электрики. Падение стержней аварийной защиты (АЗ) реактора по пропаже силового напряжения могло привести к катастрофе. Лодка всплывала с большой глубины и ей нужен был ход, так как на больших глубинах продувка цистерн главного балласта (ЦГБ) не эффективна. Старшина команды электриков мичман В. Николаенко до последней минуты своей жизни не отходил от механизмов. Аварийная партия обнаружила его в кормовой части отсека в изолирующем противогазе.

Лодка продолжала всплывать. Пожар отрезал в десятом отсеке 12 подводников, которым суждено было 23 дня дышать воздухом из оставшегося запаса ВВД. Все они остались живы благодаря командиру отсека Б.А. Полякову.

Ход корабля обеспечивали на пульте управления главной энергетической установки (ГЭУ) командир дивизиона движения (КДД) капитан-лейтенант В. Милованов и командир группы дистанционного управления (КГДУ) старший лейтенант С. Ярчук. Выгородка пульта оказалась негерметичной. И когда в кормовых отсеках поднялось давление в нее вместе с воздухом начал поступать угарный газ. И тогда КДД приказал всем покинуть пульт ГЭУ. Остались лишь он и Ярчук. Включились в аппараты, Ярчук начал задыхаться и сорвал маску. Он умирал на глазах своего командира, а тот не мог ему помочь: надо было управлять реакторами. Не каждый бы смог одновременно управлять двумя реакторами в аварийной обстановке. А когда ПЛ всплыла в надводное положение он с кровавой пеной на губах в бессознательном состоянии приполз в центральный пост.

В седьмом отсеке турбинисты держали обороты. Турбины тащили лодку на всплытие. Двое старшин – К. Марач и А. Заковинько – стояли на маневровых устройствах. Вместе с ними находился и командир турбиной группы недавний выпускник училища лейтенант В. Хрычиков. Отойти от них в аварийной ситуации немыслимо. Отсек наполнялся дымом. Они включились в аппараты, но у Марача запотели стекла и он не мог видеть показания прибора. Он сорвал маску, протер стекла. За это время, может, и вздохнул пару раз, но и этого было достаточно. На него потом натянули маску, но уже не помогло…

Хрычикова и Марача похоронили в море с соблюдением всех правил морского ритуала, вточке с координатами: широта – 59 градусов 290 минут северная, долгота – 28 градусов 543 минуты западная.

После всплытия аварийная партия выносила моряков из пятого, шестого и седьмого отсеков в центральный пост. На палубе в ограждении рубки лежали вынесенные из отсеков. Под руководством корабельного врача им делали массаж груди, дышали «рот в рот». Настойчиво пытались «раздышать» легкие и привести в сознание тех, кто не подавал признаков жизни. Если бы корабельный врач сплоховал, то недосчитались бы гораздо больше людей.

Отсеки были настолько задымлены, что луч от фонаря почти не пробивался сквозь пространство. Когда аварийная партия отдраила переборку восьмого отсека, там лежали погибшие

Первое судно к аварийной ПЛ подошло через двое суток, это был сухогруз «Ангарлес». К этому времени разыгрался сильный шторм. Волны перекатывались через надстройку и захлестывали рубку. С судна им передали, с большим трудом, проводник. Они пытались завести буксирный конец. Смыло за борт мичмана Красникова, в воде оказался и мичман Бекетов. Вскоре к ним прибыл БПК «Вице-адмирал Дрозд». Вертолетом , при сильном ветре смогли снять с ПЛ часть личного состава –около сорока человек. Другие были эвакуированы на СБ-38 «мокрым способом». На аварийной ПЛ осталась только аварийная партия – восемнадцать моряков.

Моряков из десятого отсека во главе с командиром отсека смогли вывести лишь на двадцать третьи сутки. Командир отсека был награжден орденом Красного Знамени.

Кто-то из моряков написал песню посвященную этой трагедии, называется «Автономка».

				Автономке конец, путь на базу, домой.
				Мирно лодку глубины качают.
				Спит девятый отсек, спит девятый жилой.
				Только вахтенный глаз не смыкает.

				Что он думал тогда, может, дом вспоминал,
				Мать, друзей или очи любимой,
				Только запах чужой мысли все разогнал.
				Что такое? Несет вроде дымом.

				Доложить – ерунда, не уйдет никуда,
				И в центральном ведь люди – не боги.
				Поздно, пламя ревет, опоздал, душу рвет
				Перезвон аварийной тревоги.

				Все, кто спали в отсеке и на вахте стоял,
				По местам боевым разбежались,
				А в девятом, кто встал, кто услышал сигнал,
				За себя и за лодку сражались.

				Ну а те, кто не встал, кто уснул навсегда,
				Не почувствовав, как умирает,
				Что за сон до того им приснился тогда,
				Никогда и никто не узнает.

				Ну а дым все валит, больше нет уже сил.
				Гидравлические рвутся трубы.
				Страх и смерть переборку восьмого открыл -
				И, как видите новые труппы.

				Уж введен ВПЛ, но огонь не поник.
				Тщетно ищут спасенья в девятом.
				Сквозь удары оттуда прорывается крик:
				Что ж вы держите, сволочи, гады?

				Отзывается сердце на каждый удар,
				Рядом гибнут свои же ребята,
				Рад открыть бы, да нет, смерть придет и сюда,
				И седеют от криков в 10-м.

				Не страшна тишина, нет такой тишины.
				Так запомните люди живые:
				Двадцать восемь парней без вины, без войны
				Жизнь отдали, чтоб жили другие.

				Встаньте те, кто сейчас мирно ест или пьет,
				Помяните и выпейте стоя,
				Наш подводный, ракетный,
				Наш атомный флот
				Отдает честь погибшим героям.

 С-178

21 октября 1981 года, в 19 часов 45 минут у острова Скрыплева, близ Владивостока на встречном курсе столкнулись дизельная подводная лодка Тихоокеанского флота и теплоход «Рефрижератор –13». После удара ПЛ с бортовым номером 300 затонула на 32-метровой глубине, с креном на правый борт 30 градусов. Пятеро подводников погибли в первые минуты катастрофы.

Гибель подводной лодки была почти мгновенной. Удар форштевня судна пришелся в район шестого отсека ПЛ. через пробоину площадью около 10 кв. м в подлодку хлынула вода. Через 15 минут все было кончено. Практически сразу, как только подлодка легла на грунт, из первого и седьмого отсеков на поверхность были выпущены аварийные буи. «Рефрижератор» по связи вызвал спасателей. Но прошло два часа, прежде чем спасательное судно «Машук» прибыло к месту трагедии.

Оказавшись на месте катастрофы и установив связь с первым отсеком затонувшей ПЛ, спасатели и тогда не были готовы к тому, чтобы немедленно предпринять меры по эвакуации людей. Этому мешало и темное время суток, и усиливающееся волнение моря. К тому же у подводников не было в достатке дыхательных аппаратов (они остались в затопленных отсеках).

Старшим на борту ПЛ-300 оказался старший помощник командира капитан-лейтенант Н. Кубынин. Командир капитан 3-го ранга Маранго вылетел за борт при столкновении и был подобран «Рефрижератором-13». С начальником штаба бригады подводных лодок капитаном 2-го ранга В. Каравековым, находившимся в прочном корпусе затонувшей ПЛ, случился сердечный приступ.

Когда старпому удалось связаться с начальником штаба ТОФ, он доложил обстановку и попросил дыхательные аппараты и провизию для терпящего бедствие экипажа.

Когда уцелевшие подводники пришли в себя и стали думать о спасении, во втором отсеке неожиданно воспламенился батарейный автомат – от попадания морской воды случилось короткое замыкание. Пожар был ликвидирован с помощью противопожарной системы ВПЛ.

Не успели подводники стереть с лица копоть, как огонь вспыхнул с новой силой. И опять помогла та же система. Это и спасло людей. Не был бы потушен пожар – вопрос дальнейшей борьбы за жизнь отпал бы сам собой.

В первый заход водолазы передали через торпедные аппараты провиант и всего несколько дыхательных аппаратов. По связи старпом узнал, что рядом с их лодкой встала на подводный якорь спасательная подводная лодка «Ленок». Водолазы завели трос-проводник, ориентируясь по которому подводники должны были перейти на «Ленок». Но не с того борта, как договаривались. Дальше – больше. Вышла из строя телефонная связь через кабель аварийного буя. Оказавшимся в беде подводникам оставалось надеется только на себя. Под вечер 22-го Кубынин подготовил к выходу из ПЛ еще троих моряков (два первых подводника-разведчика благополучно всплыли днем). Но на спасательном судне о новом подъеме не знали. Моряков, вышедших из ПЛ, так и не обнаружили. В самой же лодке от отравления углекислым газом умер один матрос. Только шести подводникам из носового отсека посчастливилось встретить водолазов и с их помощью перейти в барокамеру лодки-спасателя.

Остальные выбирались самостоятельно. Капитан-лейтенант Кубынин, как и положено по корабельному уставу, покидал лодку последним. Он не встретил при выходе из торпедного аппарата страхующих водолазов и тут потерял сознание. Его практически выбросило на поверхность.

Многие называли проведенную спасательную операцию уникальной. Подведем итог «уникальности» спасательных работ. Двое подводников погибли в отсеке, четверо пропали без вести. Двадцати удалось спастись.

Сразу после вынесения приговора командиру ПЛ и старпому «Рефрижератора-13», Сергей Кубынин встретился с прокурором ТОФ. В разговоре с ним старпом высказал несогласие с мерой наказания командиру ПЛ, а также с тем, что следствие не установило виновных в гибели подводников во время спасательных работ. Кубынин написал кассационную жалобу в Военную коллегию Верховного Суда СССР, подписавшись: «Потерпевший С. Кубынин». В ней, в частности, говорилось: «При возвращении на базу после всплытия подводной лодки и оценки обстановки в районе плавания В.А. Маранго принял решение следовать курсом 5 градусов. Об этом он доложил начальнику штаба соединения капитану 2-го ранга В.Я. Каравекову, который согласился с таким решением… Какого-либо запрещения следовать курсом 5 градусов не было. Впереди по курсу никаких судов не наблюдалось. Глубины позволяли осуществлять переход выбранным курсом без помех. Никакой опасности для подводной лодки не существовало до тех пор, пока В.Ф. Курдюков, управляющий «Рефрижератором-13», самовольно не изменил курс судна на 30 градусов…»

Диспетчерская служба береговых постов ОВРа (охрана водного района), дав «добро» на проход подводной лодкой боновых ворот в проливе Босфор Восточный, должна была обеспечить безопасность плавания ПЛ и проследить, чтобы в это время в районе не находилось других судов. Этого сделано не было. Более того, диспетчерская служба дала такое же «добро» на прохождение через Босфор Восточный теплоходу «Рефрижератор-13». Старпом последнего не только самовольно изменил курс на 30 градусов, но и распорядился не зажигать ходовые огни, чтобы из-за ухудшающейся погоды судно не завернули обратно в порт.

 К-219

Еще не скоро станет известна истинная причина того, что произошло в Атлантике в начале октября 1986 года. Мне эти события известны потому, что я служил в той дивизии атомных подводных лодок, в состав которой входила К-219. Со многими офицерами и мичманами с К-219 я служил на других ПЛ. Но даже многое зная рассказывать нельзя, так как материалы специальной комиссии, занимавшиеся расследованием гибели субмарины, до сих пор остаются закрытыми, а свидетели происшедшего связаны подпиской о неразглашении.

И так… Впервые правительство Советского Союза заявило открыто об аварии на одной из советских атомных подводных лоток.

Сообщение ТАСС.

4 октября 1986 год.

Утром 3 октября 1986 года на советской атомной подводной лодке с баллистическими ракетами на борту в районе примерно 1000 км северо-восточнее Бермудских островов в одном из отсеков произошел пожар…

Правда. 1986. 4 окт.

7 октября 1986 год.

В течение 3 – 6 октября 1986 года экипажем нашей подводной лодки, на которой произошла авария, и личным составом подошедших советских кораблей велась борьба за обеспечение ее непотопляемости.

Несмотря на предпринятые усилия, подводную лодку спасти не удалось.

6 октября в 11 часов 03 минуты она затонула на большой глубине. Экипаж эвакуирован на подошедшие советские корабли. Потерь в составе экипажа, кроме тех, о которых сообщалось 4 октября 1986 года, нет.

Обстоятельства, приведшие к гибели лодки, продолжают выясняться, но непосредственной причиной является быстрое проникновение воды извне. Реактор заглушен. По заключению специалистов, возможность ядерного взрыва и радиоактивного заражения среды исключается.

Правда. 1986.

Официальная информация была достоверной, но далеко не полной. На лодке действительно произошел пожар. Но не он явился причиной аварии, он был ее следствием.

…Около 5 часов утра 3 октября советская атомная ракетная подводная лодка типа «Янки» (по американской классификации) переходила с одной глубины на другую. В этот момент в третью по левому борту ракетную шахту стала поступать вода, которая в свою очередь раздавила корпус находившейся в ней ракеты с жидким топливом, что привело к его утечке. В шахте произошел сильный взрыв (на снимке в фотоальбоме хорошо видно разрушенную шахту). Экипаж и лодку от моментальной гибели спасли прочная сварка корпуса и то обстоятельство, что значительная доля энергии взрыва ушла вверх через крышку ракетной шахты.

Мастерство в критической ситуации продемонстрировал командир атомохода капитан 2-го ранга И. Британов. Через несколько дней после аварии американские специалисты ВМС моделируя аварию пришли к заключению, что командир и экипаж подводной лодки заслуживают высокую оценку за то, что быстро сумели всплыть, а также за действия по борьбе с огнем.

Вспыхнувший пожар удалось локализовать и потушить. Но взрыв привел к утечке ядовитого окислителя ракетного топлива. Несмотря на то что переборки задраили, через поврежденные магистрали, по отсекам стал растекаться смертельно опасный бурый газ. Местами уровень загазованности в 3 тыс. раз превысил предельно допустимые концентрации. В четвертом отсеке погибли командир ракетной боевой части капитан 3-го ранга А. Петрачков и два матроса. Многие члены экипажа отравились парами окисла азота.

После 15-часовой изнурительной борьбы за живучесть лодки, поступил тревожный сигнал из седьмого (реакторного) отсека. Туда тоже проник ядовитый газ, кроме того, лопнул один из паропроводов и вырубилось освещение. Дабы избежать теплового взрыва реакторов, их требовалось заглушить. Но вышла из строя система дистанционного управления энергетической установкой. Чтобы прекратить цепную реакцию в реакторе, необходимо было подать питание на приводы компенсирующих решеток. Это сделать не удалось. В любой момент два ядерных реактора могли пойти в разгон. А это бы означало катастрофу, следствием которой стала бы гибель всего экипажа и радиоактивное заражение обширной акватории и воздушного пространства у берегов Северной Америки. А Гольфстрим и ветры разнесли бы радиоактивную отраву по Северной Атлантики и Западному полушарию.

Выручить могли только двое: командир спецтрюмной группы старший лейтенант Н. Беликов и спецтрюмный матрос С. Преминин. Лишь они из моряков, запертых в корме, способны были в ручную обуздать реакторы.

В центральном посту стояла напряженная тишина. Все ждали доклада из седьмого отсека, где командир реакторного отсека старший лейтенант Беликов вручную опускал одну из периферийных компенсирующих решеток. Когда КР стала на нижний упор, дыхательный мешок с кислородом на изолирующем противогазе начал слипаться. Старший лейтенант почувствовал сильное головокружение. Из последних сил он поднялся из аппаратной выгородки, перевалился через переборку в восьмой отсек и потерял сознание.

Пока старший лейтенант приходил в себя, моряки упаковывали в защитный костюм Преминина. И вот они вдвоем пошли в аппаратную выгородку. На вторую ПКР навинтили ключ. Сергей принялся крутить его а офицер стал докладывать в центральный пост по «Каштану». Когда спустился вниз, то увидел, что Сергей еле держится на ногах. Старлей потянул его на себя. Они сели на горячую палубу, опершись спинами о переборку. Немного отдохнули. Потом докрутили до упора вторую решетку. Приступили к третьей.

		- Товарищ командир, мне плохо, - прохрипел Сергей.

Командир группы подвел его к вертикальному трапу. Подпирая снизу плечом и поддерживая рукой, помог преодолеть ступени, положил матроса на палубу, а сам вернулся к реакторам. Докрутил третью решетку, поставил ключ на четвертую, и тут его создание стало стремительно выключаться. Ему хватило сил подняться на верх до Преминина. Тот уже начал приходить в себя. Вместе они доковыляли до переборочной двери.

Перевалившись через комингс, старший лейтенант потерял сознание. С его головы стянули дыхательный аппарат и расстегнули ворот комбинезона. Он вырубился напрочь, на него страшно было смотреть: глаза красные выкатились из глазниц, лицо безжизненно-белое.

Ко второму броску в ад Сергея готовили тщательно. Ему дали два регенеративных патрона к изолирующему противогазу – последние из имевшихся в восьмом отсеке.

Он натянул маску, поправил на груди короб с регенеративным патроном – молча шагнул в черный проем переборочной двери.

За тот час, что минул после последнего посещения, обстановка в отсеке еще более усложнилась. Температура поднялась до 80 градусов, заметно подскочило давление. В обычных условиях опускание одной решетки занимает 20 секунд. Теперь на это ушло более получаса. И вот последняя ПКР села на упор.

		- Сергей, как себя чувствуешь? – спросил командир.
		- Нормально, - ответил матрос.

Но он так и не появился в проеме дверей из реакторного отсека. Она оставалась задраенной

		- Что случилось? - запросили из центрального.
		- Не могу открыть переборку. Не идет.

Ему стали давать советы, как справиться с дверью. Слышно было как Преминин пытался выбраться из западни. Но тщетно.

Командир попытался выровнять давление в седьмом и восьмом отсеках, накачав воздух в последний. Но из магистрали повалил ядовитый дым. Клапан пришлось закрыть. Тогда Британов вызвал на связь Приминина и приказал открыть первый и второй запор системы вентиляции коридора правого борта. Эта мера помогла бы снять избыточное давление из седьмого отсека, хотя и вела к разгерметизации отсека.

Но через несколько минут Сергей из седьмого отсека доложил, что запоры открыть не может, закусило чеку на стопоре.

В обычных условиях, чтобы выдернуть чеку из гнезда, не требуется большого напряжения. Но силы его были на исходе. Чтобы выручить товарища, старший мичман Василий Ежов и два матроса, установив раздвижной упор, из восьмого отсека отчаянными усилиями штурмовали заклиненную дверь. Она не поддавалась. А Сергей слабеющей рукой стучал по переборке, давая понять, что он еще жив. Но вскоре сигналы из седьмого отсека оборвались. Все стихло в реакторном отсеке.

Давясь рвотным кашлем, В. Ежов и матросы снова и снова пытались вызволить товарища, хотя понимали, что все мыслимые сроки дыхательного аппарата уже истекли. Поступил приказ оставить загазованный отсек, и только тогда они отступили в девятый.

Причины приведшие к аварии, не зависели от экипажа. Это отметила и государственная комиссия. Авторитетные специалисты в результате экспериментальных проверок и тщательного анализа установили, что поступление забортной воды в ракетную шахту произошло не по вине подводников.

 К-429

23 июня 1983 года недалеко от Камчатки в полигоне боевой подготовки подводная лодка Тихоокеанского флота. Командиром лодки был капитан 1-го ранга В. Суворов.

Во время погружения в один из отсеков начала поступать вода. Причиной явилась открытая шахта вентиляции. Командир предпринял все меры к всплытию но было уже поздно. Лодка легла на грунт. В считанные часы была развернута спасательная операция.

Поступающая в четвертый отсек вода убила 14 моряков. Двадцативосьмилетний мичман Владимир Лещук успел распахнуть переборку в соседний отсек и крикнуть оторопевшему вахтенному об аварии и скрыться обратно, захлопнуть дверь, за которой было его спасение. Его тело так и нашли: навалившись на рычаг затвора, он даже не успел на деть дыхательный аппарат. В корабельном уставе сказано: «Никто не имеет право самостоятельно покинуть аварийный отсек». Жестокое правило, рожденное скорбным опытом не одного поколения подводников: только замуровав себя, можно спасти остальных.

Подводникам повезло. Авария произошла на небольшой глубине. Спасатели быстро обнаружили лодку и установили контакт. Уже на другой день в трубу торпедного аппарата из первого отсека начали выходить люди.

Из кормовых отсеков, где в большинстве первогодки, это сделать труднее. Там не было торпедных аппаратов. Оставалось одно: использовать аварийно-спасательный люк. Те кто был в прочном корпусе, тот знает как «легко» можно выходить с затонувшей подводной лодки используя АСЛ. Доверия к нему нет. Сколько раз, будучи командиром десятого отсека, проводил занятия и тренировки со своим личным составом, всегда были проблемы. Когда пробовали без снаряжения получалось иногда, но в снаряжении даже залезть в люк стоит не малых усилий.

Помочь мичману В. Баеву взялись двое матросов – Закиров и Чирошников. Первым Баев проводил Закирова, но вскоре тот был вынужден вернуться в отсек: заело защелку верхней крышки, матрос растерялся. Хотели отправить другого, но Закиров на отрез отказался уступить. Защелку поправили. И вот уже открылась верхняя крышка, моряк ступил на корму лодки, постучал как было условленно!

Раз вышел один, значит, и каждому светит удача. Баев принялся одевать другого, но прозвучал приказ командира лодки: «Выход людей прекратить». Оказалось наверху, в десятках метров от них и нескольких метров от поверхности водолаз-спасатель наткнулся на мертвое тело Закирова – его перехватил канат буя. Ледяная вода быстро отняла последние силы, кончился воздух в баллонах.

Пришлось пережидать ночь. Экипаж сделал все, что мог, и оставалось одно: ждать. Ожидание закончилось в 11.00 – командир дал «добро» на выход. Все шло нормально, пока вдруг не выяснилось, что последним шести уже не выйти. Кончились дыхательные аппараты.

От скопившегося водорода начали взрываться аккумуляторные ямы. Осмотрелись – разворотило палубный настил во втором отсеке. Опять повезло: никто не пострадал, ни одной искре не удалось зажечь лодку.

Через АСЛ им передали четыре аппарата, но как выяснилось, три из них нерабочие.

Им сбросили еще три, и снова один пришлось отшвырнуть в сторону – брак. Они запросили у спасателей больше, чем им нужно. Им спустили сразу шесть.

Баев вывел всех и остался в отсеке один.

По телефону командир ему сказал: «Главком не приказывает, а просит: не затопляй, если можешь, отсек».

Из нескольких бракованных аппаратов собрал один, более менее пригодный. Просчитал каждый шаг, обдумал, как закрыть тяжелую крышку…

Он уперся ногой в балясину трапа, другой со всей силы пнул крышку вниз – это единственное, что оставалось. После нескольких качков она защелкнулась, но тотчас сорвалась и обрушилась вниз – сломалась пружина. Молча вылез обратно в отсек, снял пружину с двери и поставил ее на место сорванной. О готовности к выходу Баев сообщил спасателям в 19.03. натянул маску, комбинезон (самому одеть СГП – дело не простое) и влез в шахту. Крышка не подвела. Нащупал отверстие замка, вставил ключ, загерметизировал шахту, открыл клапан заполнения. Вода стала быстро заполнять шлюзовую камеру. Взглянул на манометр: давление в шахте поднялось всего на две атмосферы. Баев понял – шахта течет. В ту же секунду сжало удушьем горло – кончился воздух в баллонах. Вода стала медленно спадать. Вода спала по грудь и остановилась: на этом уровне находился клапан вентиляции который не был закрыт. Окунулся в воду, нащупал на дне ручку ключа, вставил в замок, но не смог повернуть его и на миллиметр.

Баев выпрямился в полный рост и замер, вновь услышав журчание воды. Понял – это он сам, присев на дно, вытолкнул воду наверх – закон Архимеда. Начал приседать снова и снова, наваливаясь на воду всем телом. Но дышать стало нечем, и он ощутил: если сейчас же не сможет открыть нижнюю крышку – следующего вздоха не будет.

Рывок! Сколько лежал без сознания – не помнит, когда пришел в себя, сразу понял: он все-таки открыл крышку! Тщательно переворошил всю груду – баллоны пусты. Была – не была, придется рвануть вверх на запасе воздуха в дыхательном мешке.

- Всплыл! – услышал чей-то голос. – Не шевелится! Мертвый, наверное.

Сил хватало лишь на то, чтобы дышать. И еще – встать на палубе спасателя и попытаться доложить главнокомандующему. Адмирал флота пожал ему руку и спросил:

	- Как отсек? Затопил?
	- Нет.

Голос адмирала стал удаляться, а палуба пошла из-под ног.

	- Слышишь, - прокричали Баеву в самое ухо, - главком
награждает тебя машиной.

Но он этого уже не знал. Как не знал того, что было уже половина второго ночи и что путь его с лодки наверх продолжался 6 часов, вместо 8 минут, как у тех кого он спас.

Весть о щедротах главкома быстро разлетелась по гарнизону: наградил мичмана автомобилем, приказал предоставить двухкомнатную квартиру. Сходились на том, что Баев награду заслужил: и людей спас (22 человека), и саму лодку. Не просто было бы ее поднять с затопленным кормовым отсеком.

В общем-то на этом можно было бы и закончить, если бы не задаваться вопросом. Что же потом произошло с героем? Обещанную машину и двухкомнатную квартиру он так и не получил. Видно показушное беспокойство было у главкома. А на самом деле ему было начхать на людей и лодку. Но, мичман не знал об этом. И ему было совестно перед знакомыми и сослуживцами … за главкома. Написал в Москву: так, мол, и так. Ответил помощник главкома. Правда ответ был адресован его начальству, и там было написано: пригласите товарища Баева и дайте ему разъяснение по существу заданных вопросов. Его вызвали в политотдел и дали понять, если хочешь дальше служить, тогда бери ручку и пиши, что претензий не имею, на все вопросы даны исчерпывающие и положительные ответы, обеспечен двухкомнатной квартирой.

А утром к нему подошел флагманский врач: для сопровождения к психиатру.

Хорошо, что хоть командир части вступился.

Вот такие люди, не способные даже сдержать свое слово, командовали да и продолжают командовать соединениями, флотами. Сколько таких пришлось увидеть самому…

Атомная подводная лодка «КОМСОМОЛЕЦ»

			ОТ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СССР
			И ГЛАВНОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО
			УПРАВЛЕНИЯ СОВЕТСКОЙ АРМИИ
			И ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА

Страница обновлена:

---

---

    Power Banner System    Power Banner System